Кактус - красный, лошадь - синяя
(часть 2)
***
В туннеле пахло уходящими поездами, старой шваброй и типографской краской. Я повел носом, остановился, прислушался. Кругом стояла такая тишина, что хоть ложкой ее черпай и на хлеб намазывай, как говорит мой дед. И чего я ломанулся в этот подвал? Вот же влюбленный дуралей. Не хватало еще огрести приключений на свой холеный зад.
Знакомый запах Аничкиных духов, даже если он здесь и был, никак не смог бы прорваться через эту канитель густых терпких запахов. Тусклые оранжевые лампочки Ильича, свисавшие с потолка в голом патроне, давали очень слабый свет, так что я мог вдеть не далее трех-четырех шагов. Да и видеть-то особо было нечего: стены, потолок, пол – все какого-то зеленовато-черного оттенка. Возможно, оттенок был другим. Когда мы в институте проходили волновую оптику и электромагнитизм, преподаватель показывал эксперимент с листом зеленой бумаги и различными лампами дневного света.
Как не сложившемуся инженеру – с дипломом, но без настоящей практики, - мне стало интересно, из чего сделан туннель. Я поскреб ногтем стенку, ощутил колкую шероховатую поверхность и, не удовлетворившись результатами опыта, побрел дальше. Отскрести кусок стены не удалось, но вот оцарапаться можно было бы запросто. Эх, будь я нормальным инженером путей сообщения или как моя мама – инженером механиком на заводе по выпуску дизельных двигателей, я бы обязательно носил в кармане фонарик, отвертку и набор ключей.
Но при себе у меня был только кошелек, сотовый телефон, ключи от дома и несколько пластиковых карт. Я был уверен на все сто или сто пятнадцать процентов, что все мои предметы, риски я использовать их в своем мелком эксперименте, стешутся об эту сверхпрочную и острую как терка стену.
«Кактус – красный, - подумал я, - лошадь – синяя».
В детстве у нас была такая игра: одному игроку нужно было называть вещи или животных, а другому называть цвет, но не тот, настоящий цвет, а неподходящий. Например, в мире не бывает красных кактусов и синих лошадей. Ну, по крайней мере, у нас на Волге их не водилось.
Один раз мы с моим приятелем Генкой Смолиным спорили до хрипоты.
«А как проверить? – кричал Генка».
«Да просто поверь! – орал я. – Ну не бывает красных кактусов!»
Мы расстались почти врагами и весь двор сбежался на нас посмотреть. Никто не хотел участвовать в этом споре, а проверить было негде. Интернета тогда не существовало. Точнее, он был, но у нас его не было.
На другой день мы помирились, потому что играть все равно было не с кем – большинство знакомых ребят разъехалось по деревням и по детским лагерям. Так что мы снова бродили по городу вместе, лазили в дедов большой сад через брешь в деревянном заборе (так интереснее), помогали собирать клубнику, пасли соседских коз, иногда приглядывали за малышней, в общем, набирались солнечного тепла на всю долгую зиму.
Я вздохнул, вспомнив ту прекрасную беззаботную пору моей жизни. Ни тебе скучных уроков в школе, ни работы, которая по большому счету заключалась в проверке поданной контрагентами информации, простых подсчетах, скромного финансово-экономического планирования и угрюмых любовных переживаний. В то время у меня была настоящая жизнь, настоящие друзья и самые что ни нас есть крутые приключения.
Пол меж тем начал слегка идти под уклон.
Я вспомнил какой-то рассказ про мальчишек, потерявшихся в пещере. Сначала они шли в полный рост, потом шли пригибаясь, потом – на четвереньках и в самом конце вынуждены были ползти. Забавная получилась бы история про то, как молодой представитель офисного планктона потерялся в Московских катакомбах и был найден отрядом спелеологов на четвертые сутки.
Мысленно я улыбнулся, представив, во что превратится мое пальто и костюм после блужданий под землёй. Мне иногда достаточно придумать какую-то забавную историю со своим участием, чтобы развеселиться. В сущности, чего мне было опасаться? Ну приведет меня этот треклятый тоннель к какой-нибудь ветке метро, ну и что с того? Ну выкатит мне метроохрана грозное «Стой, кто идет?», ну передадут меня в руки родной милиции, ну и что с того? Будет хотя бы, что рассказать внукам. Если они у меня когда-нибудь будут.
Я горько вздохнул и усмехнулся. Снова вспомнил, из-за кого я здесь и приуныл.
Через пару десятков метров коридор сделал действительно чуть уже, а еще через столько же закончился сварной металлической дверью без ручки. Делать было нечего: я поддал плечом, зачем-то представив, что дверь будет сопротивляться моим усилиям открыть ее, и выкатился в просторную комнату, где меня ждали двое.
***
- Кирилл, знакомьтесь! – проговорила Аня серьезно и очень деловито, зачем-то обратившись ко мне на «вы». – Это мой папа – Николай Федорович.
Здоровяк угрожающе протянул мне руку. Под насупленными бровями льдинками сверкали голубые глаза.
- Очень приятно! – машинально ответил я и принял рукопожатие.
- А молодой человек тоже аспирант? – спросил он, обращаясь не ко мне, а к дочери.
- Не, папа, - ответила Аня, глядя себе под ноги. - Молодой человек не аспирант. И добавила с укоризной: - К сожалению.
С какой стати я должен быть аспирантом? Что это за место и какого лешего они здесь забыли? Эти и другие вопросы толклись у меня в голове, но я не решался задать хотя бы один.
Так мы стояли некоторое время, я разглядывал помешение, Николай Федорович – меня, Аня – свои новые осенние сапожки.
«Как провинившаяся отличница, - подумал я. – Неужели я им помешал, спутал все карты? Какие карты? Что тут путать?»
Я совсем уже собрался пожелать отцу и дочери доброго вечера и уйти, как Николай Федорович заговорил:
- Анечка, проводи, пожалуйста, нашего не аспиранта на выход!
Аня дернулась как заводная кукла, у которой сразу после включения сдох механизм, и снова замерла.
- Спасибо, я сам! – отозвался я и попятился к той двери, откуда минуту назад появился. – Не утруждайтесь, Анна Николаевна, я дорогу найду.
- Молодой человек! – грозно выкрикнул Николай Федорович. – Вам не туда! Проследуйте в эту дверь.
Он ткнул пальцем в самую темную темноту, если такая вообще существует.
- Папа! – тихо позвала Аня и посмотрела на отца.
- Дочь! – отчеканил Николай Федорович. - Незваный гость хуже шальной пули. Ты это сама прекрасно знаешь.
- Но папа!
- Там с ним разберутся! – твердо сказал Николай Федорович и снова указал на самый темный закуток.
Я уже свыкся с мыслью, что мне обязательно перепадет полный карман чего-нибудь нехорошего от кого-нибудь, например, от правоохранительной системы нашего огромного государства.
Эдакая большая лужа черной темноты. Как ни силился я разглядеть носки своих ботинок, не мог. Пресловутые лампочки Ильича, натыканные по стенам в хаотическом порядке, освещали серый в потёках потолок, и две трети стен, категорически отказываясь светить на пол. Я мог биться об заклад, что темнота поглощала свет ламп как черная дыра.
Я остановился у двери в нерешительности. Мне было до чёртиков любопытно и одновременно страшно. Там могло быть все, что угодно, включая монстров из городской подземки.
- Да ну нет! – кажется, последнюю свою мысль я произнес вслух.
- Не ходи туда, - Аня смотрела почти умоляюще. – Тебе там не понравится.
- Почему? – наивно спросил я у прекрасной недоступной мечты.
- Тебе там не понравится, - просто и грустно ответила Анечка и посмотрела на меня своими большими голубыми глазами. Первый раз. За те два года, что я проработал в ношей конторе, она первый раз посмотрела мне в глаза.
После такого я просто не мог не пойти. Во мне проснулся тот дурацкий рыцарский дух, что окончательно убивает чувство самосохранения и кидает человека мужского пола во всякие приключения.
***
В конце туннеля, почти ничем не отличимого от того, по которому я попал в круглую комнату, оказалась в точности такая же металлическая сварная дверь. Я потянул ручку и вышел на крыльцо какого-то дома. По только что проклюнувшимся зеленым листочкам я определил, что на улице вторая неделя третьего месяца средней полосы России. Где-то чирикали неугомонные воробьи, сквозь кроны деревьев пробивались лучи солнца.
- Но как? – неуверенно произнес я шепотом, обращаясь к этому свежему уютному миру. И это все, что я мог выдавить в ту минуту. И даже эти слова дались мне с трудом. В тот момент я понял значение фразы «так удивился, что потерял дар речи».
Я ошалело смотрел на уютный весенний мир и не мог понять, каким образом так получилось, что, войдя в подвал нежилого дома промозглым сентябрьским вечером, я вышел из него теплым майским утром.
#Маша_пишет #фэнтези #шторм #всадники_Смауга #задверкалье
(часть 2)
***
В туннеле пахло уходящими поездами, старой шваброй и типографской краской. Я повел носом, остановился, прислушался. Кругом стояла такая тишина, что хоть ложкой ее черпай и на хлеб намазывай, как говорит мой дед. И чего я ломанулся в этот подвал? Вот же влюбленный дуралей. Не хватало еще огрести приключений на свой холеный зад.
Знакомый запах Аничкиных духов, даже если он здесь и был, никак не смог бы прорваться через эту канитель густых терпких запахов. Тусклые оранжевые лампочки Ильича, свисавшие с потолка в голом патроне, давали очень слабый свет, так что я мог вдеть не далее трех-четырех шагов. Да и видеть-то особо было нечего: стены, потолок, пол – все какого-то зеленовато-черного оттенка. Возможно, оттенок был другим. Когда мы в институте проходили волновую оптику и электромагнитизм, преподаватель показывал эксперимент с листом зеленой бумаги и различными лампами дневного света.
Как не сложившемуся инженеру – с дипломом, но без настоящей практики, - мне стало интересно, из чего сделан туннель. Я поскреб ногтем стенку, ощутил колкую шероховатую поверхность и, не удовлетворившись результатами опыта, побрел дальше. Отскрести кусок стены не удалось, но вот оцарапаться можно было бы запросто. Эх, будь я нормальным инженером путей сообщения или как моя мама – инженером механиком на заводе по выпуску дизельных двигателей, я бы обязательно носил в кармане фонарик, отвертку и набор ключей.
Но при себе у меня был только кошелек, сотовый телефон, ключи от дома и несколько пластиковых карт. Я был уверен на все сто или сто пятнадцать процентов, что все мои предметы, риски я использовать их в своем мелком эксперименте, стешутся об эту сверхпрочную и острую как терка стену.
«Кактус – красный, - подумал я, - лошадь – синяя».
В детстве у нас была такая игра: одному игроку нужно было называть вещи или животных, а другому называть цвет, но не тот, настоящий цвет, а неподходящий. Например, в мире не бывает красных кактусов и синих лошадей. Ну, по крайней мере, у нас на Волге их не водилось.
Один раз мы с моим приятелем Генкой Смолиным спорили до хрипоты.
«А как проверить? – кричал Генка».
«Да просто поверь! – орал я. – Ну не бывает красных кактусов!»
Мы расстались почти врагами и весь двор сбежался на нас посмотреть. Никто не хотел участвовать в этом споре, а проверить было негде. Интернета тогда не существовало. Точнее, он был, но у нас его не было.
На другой день мы помирились, потому что играть все равно было не с кем – большинство знакомых ребят разъехалось по деревням и по детским лагерям. Так что мы снова бродили по городу вместе, лазили в дедов большой сад через брешь в деревянном заборе (так интереснее), помогали собирать клубнику, пасли соседских коз, иногда приглядывали за малышней, в общем, набирались солнечного тепла на всю долгую зиму.
Я вздохнул, вспомнив ту прекрасную беззаботную пору моей жизни. Ни тебе скучных уроков в школе, ни работы, которая по большому счету заключалась в проверке поданной контрагентами информации, простых подсчетах, скромного финансово-экономического планирования и угрюмых любовных переживаний. В то время у меня была настоящая жизнь, настоящие друзья и самые что ни нас есть крутые приключения.
Пол меж тем начал слегка идти под уклон.
Я вспомнил какой-то рассказ про мальчишек, потерявшихся в пещере. Сначала они шли в полный рост, потом шли пригибаясь, потом – на четвереньках и в самом конце вынуждены были ползти. Забавная получилась бы история про то, как молодой представитель офисного планктона потерялся в Московских катакомбах и был найден отрядом спелеологов на четвертые сутки.
Мысленно я улыбнулся, представив, во что превратится мое пальто и костюм после блужданий под землёй. Мне иногда достаточно придумать какую-то забавную историю со своим участием, чтобы развеселиться. В сущности, чего мне было опасаться? Ну приведет меня этот треклятый тоннель к какой-нибудь ветке метро, ну и что с того? Ну выкатит мне метроохрана грозное «Стой, кто идет?», ну передадут меня в руки родной милиции, ну и что с того? Будет хотя бы, что рассказать внукам. Если они у меня когда-нибудь будут.
Я горько вздохнул и усмехнулся. Снова вспомнил, из-за кого я здесь и приуныл.
Через пару десятков метров коридор сделал действительно чуть уже, а еще через столько же закончился сварной металлической дверью без ручки. Делать было нечего: я поддал плечом, зачем-то представив, что дверь будет сопротивляться моим усилиям открыть ее, и выкатился в просторную комнату, где меня ждали двое.
***
- Кирилл, знакомьтесь! – проговорила Аня серьезно и очень деловито, зачем-то обратившись ко мне на «вы». – Это мой папа – Николай Федорович.
Здоровяк угрожающе протянул мне руку. Под насупленными бровями льдинками сверкали голубые глаза.
- Очень приятно! – машинально ответил я и принял рукопожатие.
- А молодой человек тоже аспирант? – спросил он, обращаясь не ко мне, а к дочери.
- Не, папа, - ответила Аня, глядя себе под ноги. - Молодой человек не аспирант. И добавила с укоризной: - К сожалению.
С какой стати я должен быть аспирантом? Что это за место и какого лешего они здесь забыли? Эти и другие вопросы толклись у меня в голове, но я не решался задать хотя бы один.
Так мы стояли некоторое время, я разглядывал помешение, Николай Федорович – меня, Аня – свои новые осенние сапожки.
«Как провинившаяся отличница, - подумал я. – Неужели я им помешал, спутал все карты? Какие карты? Что тут путать?»
Я совсем уже собрался пожелать отцу и дочери доброго вечера и уйти, как Николай Федорович заговорил:
- Анечка, проводи, пожалуйста, нашего не аспиранта на выход!
Аня дернулась как заводная кукла, у которой сразу после включения сдох механизм, и снова замерла.
- Спасибо, я сам! – отозвался я и попятился к той двери, откуда минуту назад появился. – Не утруждайтесь, Анна Николаевна, я дорогу найду.
- Молодой человек! – грозно выкрикнул Николай Федорович. – Вам не туда! Проследуйте в эту дверь.
Он ткнул пальцем в самую темную темноту, если такая вообще существует.
- Папа! – тихо позвала Аня и посмотрела на отца.
- Дочь! – отчеканил Николай Федорович. - Незваный гость хуже шальной пули. Ты это сама прекрасно знаешь.
- Но папа!
- Там с ним разберутся! – твердо сказал Николай Федорович и снова указал на самый темный закуток.
Я уже свыкся с мыслью, что мне обязательно перепадет полный карман чего-нибудь нехорошего от кого-нибудь, например, от правоохранительной системы нашего огромного государства.
Эдакая большая лужа черной темноты. Как ни силился я разглядеть носки своих ботинок, не мог. Пресловутые лампочки Ильича, натыканные по стенам в хаотическом порядке, освещали серый в потёках потолок, и две трети стен, категорически отказываясь светить на пол. Я мог биться об заклад, что темнота поглощала свет ламп как черная дыра.
Я остановился у двери в нерешительности. Мне было до чёртиков любопытно и одновременно страшно. Там могло быть все, что угодно, включая монстров из городской подземки.
- Да ну нет! – кажется, последнюю свою мысль я произнес вслух.
- Не ходи туда, - Аня смотрела почти умоляюще. – Тебе там не понравится.
- Почему? – наивно спросил я у прекрасной недоступной мечты.
- Тебе там не понравится, - просто и грустно ответила Анечка и посмотрела на меня своими большими голубыми глазами. Первый раз. За те два года, что я проработал в ношей конторе, она первый раз посмотрела мне в глаза.
После такого я просто не мог не пойти. Во мне проснулся тот дурацкий рыцарский дух, что окончательно убивает чувство самосохранения и кидает человека мужского пола во всякие приключения.
***
В конце туннеля, почти ничем не отличимого от того, по которому я попал в круглую комнату, оказалась в точности такая же металлическая сварная дверь. Я потянул ручку и вышел на крыльцо какого-то дома. По только что проклюнувшимся зеленым листочкам я определил, что на улице вторая неделя третьего месяца средней полосы России. Где-то чирикали неугомонные воробьи, сквозь кроны деревьев пробивались лучи солнца.
- Но как? – неуверенно произнес я шепотом, обращаясь к этому свежему уютному миру. И это все, что я мог выдавить в ту минуту. И даже эти слова дались мне с трудом. В тот момент я понял значение фразы «так удивился, что потерял дар речи».
Я ошалело смотрел на уютный весенний мир и не мог понять, каким образом так получилось, что, войдя в подвал нежилого дома промозглым сентябрьским вечером, я вышел из него теплым майским утром.
#Маша_пишет #фэнтези #шторм #всадники_Смауга #задверкалье